В стильном фойе ресторана мужчина объясняет правила. Внутрь запрещено проносить светящиеся устройства — например, умные часы или телефоны. Их все нужно сложить в шкафчики у входной двери. Там же нужно оставить и верхнюю одежду.
В ресторане «Слепая корова» в Цюрихе ваши ожидания – это ваши ограничения. В обычной жизни можете, например, без проблем подобрать сумочку, упавшую на пол. Здесь, за черными как сажа шторами, закрывающими зал ресторана, царит другая реальность.
В вестибюль входит рыжеволосый официант. Он говорит идти за ним – сначала через тусклую прихожую, сквозь бархатные шторы… а потом – ничего.
В темной комнате слышны люди, говорящие и смеющиеся, стук столового наряда. Но перед глазами – полная тьма. На самом деле неважно, открыты у вас глаза или нет – это не имеет никакой разницы.
Темные рестораны, такие как «Слепая корова», предлагают интересный опыт – трапезу в полной темноте — в этом случае ее обслуживают официанты, незрячие или имеющие недостатки зрения. Для них тьма – не помеха. Они двигаются в ней легко и уверенно, в то время как зрячие гости остаются прикованными к своим стульям, не в состоянии ориентироваться в темной окружающей среде.
В настоящее время существует множество таких мест по всему миру, однако «Слепая корова» была пионером в этой области — этот ресторан основал в 1999 году незрячий священник.
Мы пришли в ресторан вместе с сестрой, и пока я нащупываю спинку своего стула, я задумываюсь о том, почему зрячие люди совсем иначе воспринимают пищу в темноте.
Острещаются ли при отсутствии зрения другие органы чувств? Вы едите меньше, когда не знаете, что едите? А что пребывание во тьме делает с другими аспектами вашего разума?
С самого начала я понимаю, насколько странным будет этот опыт – по крайней мере, для меня. Голос официанта сообщает, что перед нами – ложка с закуской. Я стараюсь ее нащупать, пока не чувствую холодный металл, а потом подношу ее к губам.
Я чувствую множество мелких бугорков и сгустков, будто я им замшелое полено, поросшее грибами. Я не могу подобрать для этого подходящее название. В моем воображении черная форма предмета обведена белым – это заменяет мне визуальную информацию. Моя сестра говорит, что там может быть яблоко; возможно, есть немного капусты. Но без изображения, к которому можно было бы привязать мои впечатления, через мгновение после того, как я глотаю, я почти ничего не могу вспомнить об этом глоток.
Многие психологи изучали влияние зрения на память. Людям, которых просят вспомнить то, что они слышали – от записей оживленных бильярдных залов до лая собак – труднее это сделать, чем если их просят вспомнить то, что они видели. Другое исследование выявило, что воспоминания, упоминаемые в тот же день, когда они формируются, гораздо более четкие, если информация визуальна; слуховая информация запоминается более общо, без особой конкретики. Поэтому в полной темноте я понимаю, насколько хорошо мои глаза сохраняют воспоминания.
Мы с сестрой полны решимости лучше распознать следующее блюдо, полагаясь исключительно на свой язык. Здесь точно есть кусочки хрустящей сырой капусты, терпкие сухофрукты и даже, настаивает она, виноград. Грецкие орехи? Внезапно появляется холодная заправка – как йогурт или мягкий сыр. Мы пытаемся привязать эту сенсорную информацию, сопровождающуюся быстротечными проблесками воспоминаний из прошлого – в последний раз я ела что-то похожее где-то в поле, с несколькими друзьями – к названию.
Гораздо менее сложным является самый физический процесс потребления пищи в темноте. Достаточно проводить вилкой по краю тарелки по кругу, поднося к губам, чтобы проверить, удалось ли что-то на нее подхватить.
Подходит черед основного блюда – говядина, а не баранина, решаем мы с каким-то пюре. Мы перебираем овощи, прежде чем наконец-то в голове что-то щелкает: пастернак! Кубики кабачков и тыквенные семена плавают в соусе, и неожиданно оказываются хрустящими. В конце концов я съедаю все, что есть на тарелке.
Мой опыт согласуется с одним из немногих исследований питания в темноте, которое обнаружило, что без участия зрения люди могут потреблять гораздо больше пищи, чем обычно, не осознавая этого.
Некоторым участникам исследования давали обычные порции, а некоторым – большие, а после еды всем предлагали самостоятельно выбрать десерт в хорошо освещенной комнате. Несмотря на то, что представители второй группы употребили на 36% больше калорий, чем первой, они съели столько же десерта, а затем были такими же голодными, как и другие.
Это свидетельствует о том, что фактическое наблюдение пищи перед нами может повлиять на наши ожидания относительно того, насколько голодными мы должны быть. Что касается меня, я ела все, что могла схватить вилкой, а азарт от погони за едой притуплял любые сигналы от моего желудка.
Однако все это не означает, что такая трапеза совсем не вы призывает физические трудности. Я заказала сухое красное вино и сразу же пыталась склонить бокал к носу вместо рта — потому что в темноте я не могла оценить, какой он высоты.
Есть истории о людях, которые паниковали в полной темноте таких ресторанов, потому что она их смущала. В определенном смысле эти рестораны имеют нечто общее с камерами сенсорной депривации, которые использовали психологи, первыми исследовавшие ощущения – фундаментальную часть нашей личности. Некоторые люди плохо реагируют на отсутствие стимуляции, другие считают это успокаивающим, а третьи начинают петь, чтобы потерять время.
Голосом официанта через мое плечо сообщил нам, что прибыл десерт. Я погружаю туда ложку и не имею ни малейшего представления, что это такое, кроме того, что это что-то очень, очень знакомое. Кардамон… маленькие хрустящие сладкие кусочки… мягкая зернистая паста. Я ем и вспоминаю о летних вечерах в родительском доме, об уличных ярмарках, пахнущих карамельными вафлями.
Я вижу, что мои ощущения вкуса, обоняния и осязания не острее обычного. Основное отличие состоит в том, что в отсутствии объединяющей силы видения они разобщены. Я ем что-то очень хрустящее – словно жую жука – и вдруг узнаю каштановый крем или crème des marrons, усыпанный хрустящими зернышками.
Последний кусочек я угадываю безошибочно – это карамельный попкорн, сладкий и жженый.
Мы пьем чай и совсем забываем съесть печенье на блюдце, потому что мы его не видим. На самом деле тьма приносит и облегчение – снимает обязанность выглядеть определенным образом, есть определенным образом или быть во всем чистоплотным. Можно горбиться. Можно просто сидеть, говорить и думать — потому что вы только голос в темноте, как и любой другой, наконец-то свободен от своего тела.
Тихо зовем официанта: мы готовы уходить.
Выходя в вестибюль, спрашиваем, какой час. Без телефонов и часов нам кажется, что мы пробыли в темноте где-то минут 45. Поэтому мы очень удивлены тем, что на самом деле прошло два часа. Без видения, как все выглядит, исчезла и наша способность следить за временем.
Через несколько месяцев после этой необычной трапезы я пытаюсь восстановить вкус и ощущения, которые я испытывала в темноте. И могу вспомнить только странные ощущения от первого укуса – сияющую пустоту в моем воображении.